Истории «евреи»

Наших куда только не заносит. Такие случаются кульбиты — сочинить даже в пьяном угаре невозможно.
Жил-был тихий мальчик, студент физфака Боря Гофман, условно-русский из приличной еврейской семьи. Обитал в московской общаге, потому что приехал на учебу откуда-то не то из Черновцов, не то из Винницы.
Скромный юноша. По гулянкам не шлялся, в студенческих попойках замечен тоже не был. Учился себе потихоньку.
В это время в университет прибывает группа американских стажеров. Начало девяностых. Перестройка! Только-только разрешили в ВУЗы пускать иностранцев из не особо дружественных нам западных стран.
Вроде как для дальнейшей интеграции и в сугубо мирных целях. Боря к москвичам-то толком присмотреться и привыкнуть не успел, а тут настоящие живые американцы. Любопытство победило природную робость, и впервые за три года обучения он выбирается на какой-то студенческий сходняк, где происходит братание двух держав. Народ пьет, поет, танцует, слегка фарцует, а кто-то уже и целуется. А Боря, не умеющий ни того, ни другого, ни третьего, оказывается оттерт куда-то в район кухни, где ему поручают ответственное дело в виде грязной посуды и сбора мусора.
За этой бытовой прозой его случайно замечает американская барышня, и Боря западает ей в душу своей невероятной хозяйственностью и домовитостью. Знакомятся. Начинают общаться. И он нравится ей все больше и больше: не пьет-не курит, под юбку не лезет, яичницу сам готовит, водит в музеи. Пол года плотного общения, и барышня отбывает в родные американские штаты абсолютно влюбленной и покоренной. Да и Боря охвачен романтичными чувствами и негой. Дальше происходит переписка, обоюдные объяснения на смешанном русско-английском сленге и, как апофеоз — решение пожениться. Поскольку студент для этой цели по-быстрому смотаться в Америку никак не может, барышня, путем сложных шахматных комбинаций, выколачивает русскую визу и едет к своему жениху, чтобы скрепить чувство узами законного брака. Ну, само собой, начинается хождение по инстанциям, пинки, отфуболивание от одного ответственного к другому, в общем, нормальный наш сюр, без которого даже и жить было бы неинтересно.
Но эти двое молоды и времени впереди у них навалом. Короче говоря, они все преодолевают, таки сочетаются законным браком, и новоиспеченный муж в обнимку с американской женой отбывает по месту своего нового жительства. На север Аризоны, на территорию резервации индейцев племени Навахо. Потому что любимая оказалась индианкой. И папа ее был индеец. И вся родня тоже. Но Боря такой ерунде значения не придает, подумаешь, удивили, он и сам представитель не менее угнетаемой нации. В общем, живут — поживают. А через какое-то время тесть, который был — ни много-ни мало — вождем племени, помирает. Поскольку наследников мужского пола он не оставил, то, согласно обычаям, титул вождя был передан мужу старшей дочери.
Так простой советский еврей Боря Гофман стал вождем индейского племени. Мало того, благодаря стараниям соплеменников, получил место в палате представителей. И снискал славу пламенного борца за права индейцев, потому что в каждой своей речи с чувством говорил о том, как обижают его народ:
— А ведь именно мы, — всякий раз напоминал он публике, — являемся коренными жителями Соединенных Штатов Америки !

На днях домой пришли переписчики. Вернее — переписчица. По словам жены (я был на службе) — прелестное юно-воздушное созданье. Все шло гладко, пока не добрались до меня.
— Национальность мужа — русский? — спросило созданье.
— Нет, — ответила жена, — еврей.
Девушка потупилась и смущенно спросила:
— Что, прямо так и писать?..

В отличие от большинства эмигрантов, я уезжал еще из Советского Союза. Советский Союз был, как известно, лучшей страной в мире, поэтому возможность эмиграции там законом не была предусмотрена вообще. Ну кто, в самом деле, будет эмигрировать из рая? Оставалась одна небольшая дырочка, через которую утекали десятки тысяч людей: когда-то СССР неосторожно подписал конвенцию, по которой евреям разрешалось воссоединяться с родственниками в Израиле. Израиль тут же наладил промышленное производство приглашений от несуществующих родственников и процесс пошел. Уезжающие лишались гражданства, за что полагалось заплатить по 200 рублей с носа (полторы моих зарплаты). Квартиру надо было сдать государству в идеальном состоянии, поэтому нам пришлось дать взятку технику из ЖЭКа, чтобы квартиру в центре Ленинграда согласились у нас принять. (Незадолго до этого мы действительно делали ремонт, так что придираться было не к чему, но кого это волнует). К концу процесса я должен был сдать серпастый и молоткастый, лишившись тем самым всех гражданских прав. Потеря, конечно, небольшая, но на случай каких-нибудь проблем я оформил доверенность на друга Сашу, чтобы он мог в случае необходимости выступать от моего имени. Проблем не возникло. Саша не хотел уезжать. Помню, я позвонил ему из Вены и предложил оформить вызов. Саша ответил: «Спасибо, но туалетной бумагой я уже запасся» (к слову, туалетная бумага была в Союзе страшным дефицитом, так что он скорее всего врал). Но плыть против течения трудно. Когда через 10 лет, по его собственному признанию, в телефонной книжке не осталось почти никого, Саше тоже пришлось задуматься. Мы встречали его в кливлендском аэропорту, переодевшись пионерками. По задумке Жени, мы должны были у трапа преподнести огайский аналог хлеба с солью: кукурузу с кетчупом. Естественно, самолет опоздал на три часа, и аэропортовская публика долго с изумлением наблюдала двух мужиков в синих юбках, белых блузках и красных галстуках. Мой дом украсился приветственными плакатами, из которых любимый — тот, что мы повесили на дверь: «мы гостям хорошим рады, смело в дверь входите. Вытирайте ноги, гады, чистоту блюдите» (Шефнер). Приехали из аэропорта поздно вечером, успели только быстро выпить и завалились спать. На следующее утро Саша внимательно осмотрел мой недавно купленный дом, вздохнул и сказал: «Не очень, конечно, но на первое время мне подойдет.» И вынул из кармана слегка пожелтевшую и надорванную на сгибах бумагу, в которой было написано: «Я, такой-то, даю полное право Александру Б. распоряжаться по его усмотрению всем моим имуществом, где бы оно ни находилось и в чем бы ни заключалось.» Подпись. Печать нотариуса.

Был у мужа одноклассник Марек. Настоящий стопроцентный еврей и очень везучий. Идем, говорит муж, по улице, болтаем. И вдруг Марек кидается куда-то в сторону, поднимает три рубля. Для школьника в те времена большие деньги. И такое было не раз. Но один случай развеселил больше всего. Около их школы был парк, больше похожий на лес. Как-то после уроков пошли туда вчетвером гулять, устали, сели на бревно, стали раскачиваться. Бревно перевернулось, все четверо на земле. Поднимаются.
Одежда в иголках, прошлогодних листьях. И только под Мареком ГАЗЕТКА!
Теперь большой бизнесмен.

Уезжали знакомые соседских знакомых куда-то и хотели пристроить кошку. Кошечка, почти котенок, маленькая, симпатичная и взяли ее на постой. Но что-то там у знакомых знакомых не сложилось и обратно они ее не забрали. А соседи и не настаивали, прижалась она. Вот только имя ее смущало — Зося. Это ведь человеческое имя, и нехорошо его кошке давать. А она к нему уже привыкла и отзывалась. И вот соседи, чтобы и кошку не переучивать и имя изменить начали звать ее Зуся. Вроде все хорошо, и тут зашла в гости соседка с третьего этажа. (Тут я должен сделать маленькое отступление. Соседка с третьего этажа из еврейской семьи, в которой если и не праздновали Йом Кипур, то по крайней мере чтили традиции еврейского народа). Ну вот и разговорились они, и гостья спрашивает, мол как кошечку зовут. На что бабуля ей рассказывает историю переименования и говорит, что теперь кошку зовут Зуся. На что гостья очень удивленно
заявляет: — Но почему Зуся? Это же МУЖСКОЕ имя!